Второй музой М. Шагала стала поэзия. Стихи великого художника включаются в антологию идишистской поэзии, и кажется, что делается это лишь для того чтобы напомнить читателю о знаменитых художественных образах Шагала.
Для антологии мы выбрали такие стихи Шагала, которые, никак не отразились в его живописи и графике. Это стихи о побеге Шагала из вишистской Франции в преддверии неизбежной гибели. Бежать можно по-разному. Шагалу пришлось совершить морской путь из Франции через Испанию и Португалию в американское изгнание.
Напомним, что когда-то С. Дубнов в «Письмах о старом и новом еврействе» говорил о том, что океан на пути евреев в Америку станет новой египетской пустыней на пути Исхода. Не забудем и того, что для любого еврея посещение Испании или Португалии после изгнания оттуда евреев в конце XV – начале XVI веков было запрещено на 500 лет, для Испании истекших лишь в 1992 году. Однако для многих французских евреев именно своеобразная политика диктатора Франко, позволявшего евреям транзит через границы его страны, оказалась спасительной.
Опять-таки спасение – спасению рознь. Ведь спастись из Франции, перестав быть художником и утратив свои картины, которые гитлеровцы с уверенностью относили к «дегенеративному искусству», для Шагала равно было смерти. Но ему удалось и спастись, и спасти свои работы. Кроме того, для еврейского сознания Шагала было абсолютно небезразлично, какие страны ему приходилось пересекать. Поэтому цикл об отъезде из Лиссабона пронизан образами великих еврейских поэтов средневековья. И наиболее очевидны здесь следы сионид Иеуды Галеви.
Однако, в отличие от своего великого предка, бросившего благополучную Андалусию и пустившегося в плаванье на корабле на Землю обетованную, Шагал бежал из Франции, куда ему в свою очередь пришлось эмигрировать из России. А обетованная Америка вовсе не была страной, где сохранились в пыли ступени разрушенного Храма. Шагала ждала другая судьба. И все-таки оценить его образы можно лишь помня о великом его предшественнике. Стихи «На корабле» об «открытии дали новой страны» в сочетании со строками «Корабля», где уже упоминается «Страна» с большой буквы. – Шагал как поэт заплатил богатую дань традициям великой русской литературы. В своих стихах он выразил растущее национальное еврейское сознание, созвучное его духовному разладу. Шагал переживает трагедию личности, обречённой в условиях политической реакции на скитания и одиночество. Осмысление единства индивидуальных и исторических судеб было развито в нём. Романтизм стал действенной формой сопротивления всем проявлениям негатива. Шагал обращается лишь к сюжетам, интерес которых порождён жизненным опытом и впечатлениями повседневной жизни. Шагал создаёт образы, согласованные с материальной правдой времени, чтобы поэтическое воображение проникло в сущность исторических фактов и передавало её в характерных для данной среды ситуациях и конфликтах. Он создал правдивые образы, в которых проступает своеобразие исторического момента.
Две тыщи лет – срок моего изгнанья,
И несколько недолгих лет – Стране, –
становятся реализацией мечты авторов первых испано-мавританских сионид, следы которых отчетливо проступят в стихах Шагала уже после второй мировой войны.
Что же касается рода Шагалов, то и отец, и мать, и даже далекий полулегендарный предок художника, расписавший знаменитую синагогу, присутствуют в его стихах.
Следует заметить, что одно стихотворение Шагала в такой же мере является стихотворением художника, как бывает о прозе говорят: «проза поэта». Ибо только художник уровня Шагала мог взяться за реквием поколению своих собратьев по искусству, чьи загубленные души живут в картинах, сохранившихся в Варшаве, Кракове, Львове. Все они когда-то хотели стать художниками новой Европы: приезжали в Париж, Берлин или Мюнхен, однако той новой Европе, которая им досталась, нужнее оказалась гитлеровско-сталинская пропаганда вместо искусства. И Европа предоставила им возможность погибнуть. Искусство же великих еврейских художников воспринимается сейчас именно как искусство Европы ХХ века. Стихи Шагала дают нам понять: нет, судьба еврейского художника, художника-еврея, все-таки особая, как и судьба его народа.
У стихов о спасительном пути евреев через Лиссабон есть еще один подтекст. Стихи Шагала написаны явно после 1948 года, то есть после образования Государства Израиль. А в 1945 году в американском журнале «Идише культур» и в 1946 году отдельной книгой на идише была напечатана пьеса Д. Бергельсона «Принц Реувени», которая не была ни поставлена, ни напечатана в СССР. Сюжет этой пьесы об изгнании евреев из Португалии и о надеждах на мессианское возрождение начинался с того, что евреев сбрасывали с корабля в штормовое море в лиссабонском порту… Судьба Бергельсона, как и других погибших еврейских писателей, волновала Шагала. Думается, здесь конкретные обстоятельства его биографии наложились и на традицию сионид, и на впечатления от пьесы, которая символически подводила трагические для евреев итоги второй мировой войны.
Даже если мы видим в стихах Шагала его узнаваемый голубой мир, отвлечемся на время от картин и послушаем художника, который выражал в своих стихах то, чего нет на его полотнах. Не это ли признак того, что перед нами поэт?
Живопись и графика
И изрек Бог все слова сии, говоря:
Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства;
Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим.
Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли…
МАРК ШАГАЛ
(1887–1985) Исход 20, 1–4.
До Камиля Писсарро, Хаима Сутина, Жака Лифшица, Амедео Модильяни и Марка Шагала не было великих художников-евреев. Библейский запрет изобразительного искусства, подавлял какие бы то ни было творческие порывы изобразить образы живыми красками. Евреи мастеровые могли вырезать львов из дерева для украшения священных ковчегов или делать витражное стекло мрачных цветов, но не позволялись ни портреты аристократов, ни пасторальные сцены, и вообразить нельзя было классических обнаженных, раскинувшихся в траве.
Один из грандов импрессионизма, Писсарро бесспорно повлиял на своих великих преемников Поля Гогена и Поля Сезанна. Однако наследие Писсарро было слишком большим, не всегда изысканным, а в его последние годы часто оказывалось шаблонным и повторяющимся.
Коснемся истоков развития живописи и графики израильских художников. Существенное влияние оказывает философия произведений Марка Шагала.
Ранний период М. Шагала был поистине необычайно выразительным, уникальным по своей вдохновенности и чем-то большим, нежели просто искусством. Работы Шагала передавали в живописи безнадежно утраченную культуру восточноевропейских местечек, ее самую чистую суть. В его картинах надменно улыбающиеся синие коровы вечно летают над соломенными крышами домов. Деревенские жители празднуют свадьбу, навсегда собранные вместе на праздничном костре, а жених и невеста, стоящие под балдахином, поднимаются почти за пределы картины. Искусство Шагала сохранило на все времена бесследно исчезнувший мир.
В своей мягкой манере Шагал символизировал индивидуальное сопротивление художника политическому угнетению и господству искусства так называемых авангардистов. Он считал негодными научные подходы к искусству. Импрессионизм и строго геометрический кубизм были «чужды» ему.
В первые годы независимости Израиля Шагал стал международным символом процветающего еврейского художественного творчества. В отличие от Писсарро или Модильяни, которые никогда не занимались еврейской темой, Шагал стремился создать из опыта своей юности в России еврейское искусство — сверкающее, новое и современное. (Единственными художниками, которых в этом смысле можно сравнить с Шагалом, были швейцарский композитор Эрнест Блох, сочинивший среди прочего большую рапсодию «Шеломо» для виолончели с оркестром, посвященную царю Соломону, и трогательное «Богослужение»; автор новелл и драматург Шолом-Алейхем и Нобелевский лауреат романист Исаак Башевис Зингер). Фрески и витражи Шагала на библейские темы для церквей во Франции, Швейцарии, Покантико-Хилсе, Нью-Йорке; для медицинского центра «Гадаса» и кнессета в Израиле, Ватикана, нью-йоркской «Метрополитен-Опера» и Секретариата ООН представляют собой публичные свидетельства его гуманистической, полной любви и утешения позиции.
Шагал родился в Лиозно под городом Витебском в царской России, и его настоящая фамилия была Сегал (великий американский композитор Аарон Копленд также проследил свои корни до Витебска). Отец Шагала проработал тридцать лет разнорабочим на селедочном складе. Он так и не сумел оценить удивительные способности сына. Марк поступил сначала в хедер (начальную религиозную школу для маленьких детей), затем в государственную школу. Когда его друг высказал восхищение его работами, Шагал уговорил мать оплатить его уроки у местного портретиста.
В 1906 г. Шагал рискнул поехать в Санкт-Петербург учиться в Императорском обществе поддержки искусств. Позже он познакомился с евреем Львом Бакстом — театральным художником, оформлявшим спектакли «Русского балета» Дягилева, и некоторое время учился у него (в классе Бакста рядом с ним стоял великий танцор Вацлав Нижинский, почему-то решивший, что и он может живописать). Получив стипендию от одного адвоката, Шагал смог выехать из России на четыре года плодотворной работы в Париже. Приобщившись к жизни французской богемы перед Первой мировой войной и к сокровищам Лувра, Шагал почувствовал себя свободным. Во Франции он стал великим художником российско-еврейского происхождения. Его особый вид экспрессионизма — лиричный, фантастичный, рожденный на плодородной витебской почве — проявился в исступленно ярких красках его полотнищ. Шагал бесспорно стал одним из величайших и влиятельнейших художников-колористов XX в.
После персональной выставки в Берлине в 1914 г. Шагал вернулся в Витебск, был призван на службу в императорскую армию и в ходе массового дезертирства российских солдат в конце войны оставил свою штабную должность. Когда в 1917 г. пришли к власти большевики, Шагала назначили комиссаром Витебска по изящным искусствам. Его полотна выставлялись в Зимнем дворце в Петрограде. Его рекламировали как великого художника советской Новой эры. Однако его индивидуализм оказался слишком теплым и человечным для холодного конформизма развивавшегося социалистического реализма, и его сняли с поста комиссара.
После новаторской работы в Еврейском государственном театре в Москве в 1922 г. Шагал вместе с женой и дочерью бежал из России. Его имя было уже хорошо известно в Западной Европе, и он получил финансирование со стороны влиятельного еврейского биржевика Поля Касирера и француза Амбруаза Вояра, заказавших ему офорты на библейские темы. К 1930-м гг. Шагала признали в Европе как одного из величайших современных живописцев. В 1937 г. нацисты запретили его творчество, уничтожили часть его полотен и включили другие в свою позорную выставку «Дегенеративное искусство» (на которой высмеивалась также музыка Курта Вейля) в Мюнхене. В 1941 г. по приглашению нью-йоркского Музея современного искусства опасавшиеся нацистской угрозы Шагалы бежали в Америку.
После Второй мировой войны Шагал стал благодаря своим удивительным витражам и пользовавшимся большим спросом литографиям одним из самых знаменитых художников в мире. Однако на протяжении многих оставшихся ему лет жизни он не поддался воздействию послевоенных движений — от абстрактного экспрессионизма до поп-искусства и фотографического реализма — и не изменил в сколько-нибудь значимой степени направления и философии своего искусства (за исключением разве что применения цвета). Нельзя сказать, что Шагал повлиял на целые поколения художников, как, например, Пикассо. Как Шолом-Алейхем и Исаак Башевис Зингер не изменили художественной литературы, сочиняя свои произведения в манере Кафки и Гертруды Стайн. Тем не менее, шедевры Шагала затрагивали его народ глубокой религиозностью, чувством юмора и магией, почти хасидской страстью к экстазу. Он навсегда обогатил мировую культуру видениями своего Витебска, фантасмагорического и, все же всеми узнаваемого местечка, расположившегося в сердцевине еврейской души.
На современное искусство израильских авторов повлияло и его отношение к живописному колориту каждого произведения, где события находят свое живописное отражение, и вызывает определенное настроение и отношение созерцателей. И это слово мною приведено не напрасно: появляется отношение к рассматриваемому произведению не как у обычного зрителя, так как и символы, и определенный колорит, и персонажи, парящие в воздухе, требуют особого осмысления и восприятия.
К примеру, в сложнейшей многофигурной композиции Марк Шагал показывает многозначное влияние революции на человечество, наряду с конкретными образами существуют и библейские персонажи.
Марк Шагал в своих многочисленных картинах, витражах, гобеленах рассказывает о жизни и деятельности библейских персонажей. Его работы можно видеть и в музеях Израиля и в кнесете нашего государства.
Не удивительно, что очень большое влияние Шагала отражается в творчестве израильских художников. Хотелось бы показать его работы в небольшом фильме «Прикосновение к Шагалу». Это даст возможность хотя бы осознать значение великого художника не только в истории Израильского искусства, но и всего мира.
Необходимо подчеркнуть особое положение израильских художников. Ведь им пришлось открывать, начинать до сих пор не существовавшее на израильской земле искусство. Неудивительно, что все творческие деятели, учившиеся в разных странах, и до приезда работавших там, привезли с собой и образование, и опыт работы, бытовавшие в странах их исхода. Как я уже писала, особо серьезное влияние оказывал на еврейских художников всего мира Марк Шагал — истинно Великий еврейский художник. Сейчас уже в Израиле существуют учебные заведения, выпускающие профессионально грамотных специалистов во всех областях искусства. Уже существуют определенные израильские художественные традиции, которые становятся в ряд с многочисленными стилями мирового искусства